Сайт Рерихи и Беларусь на Facebook Наш сайт на youtube
РЕРИХИ И БЕЛАРУСЬ
сайт информационно-просветительской группы

Защита Имени и Наследия Рерихов


04.04.2017

(С сайта Международного Центра Рерихов)

Н.К. Рерих

ТИХИЕ ПОГРОМЫ

Скучно быть обидчиком и ругателем.
Скажут: “Злой человек! Не умеет жить в “хорошем” обществе. Трогает, что не следует. Не умеет во-время закрыть глаза и заткнуть уши. Только себе вредит”.
Сожалеют доброжелатели.
И вот учишься быть благодушным. По возможности не смотреть, меньше знать, делать свое дело. Пусть себе! Снова поклоны становятся внимательнее и взоры мягче. Предполагают: “кажется, летний отдых повлиял благоприятно”.
Но дорога русского благодушия полна бесконечных испытаний.
Нельзя выехать никуда. Из дома нельзя выйти.
Каждая встреча приносит престранные сведения.
Как быть с ними?

В каталоге смоленского городского археологического музея приходится читать:
“Окаменелые дождевые черви, окаменелые сыроежки, голова идола с чертами, проведенными масляной краской и т.п. редкости”.
Смеешься и благодушествуешь:
– Ну, черви так черви! Сыроежки так сыроежки. Шут с ними и с червями, и с Писаревым, и с Орловским, которые так научно написали.
Рассказывают о бывших исчезновениях предметов из новгородского музея.
Все-таки благодушествуешь:
– Может быть вещи попали в более надежные руки. Опять же и предопределение!
Передают о вновь найденном в раскопе идоле, который несколько лет назад пропал из костромского музея. Стал невидим (так не будет ничего преступного).
Неукоснительно благодушествуешь:
– Да процветает научная точность и безукоризненность. Да здравствуют точные выводы, построенные на фактах из раскопок! Да живет точное распределение веков и предметов!
Шепчут, как из собраний одного еще не открытого музея уже стали исчезать вещи.
Собираешься с силами и благодушествуешь:
– Хоть и плохое начало для музея, но хвала Создателю, если начали пропадать вещи еще до открытия музея, иначе неприятности было бы больше.
Показывают, как в Мирожском монастыре, после недавней “реставрации” Сафонова, обваливается вся живопись и тем погибает превосходный памятник.
Приходится уже плохо, но кое-как благодушествуешь:
– Сафонов уже много храмов испортил. Прибавим к этому синодику еще одно имя, ведь все равно Сафонову поручат новые работы. Все равно не остановишь шествия вандалов.

Пишут горестные письма и ведут показать, как чудесного седого Николу Мокрого в Ярославле сейчас перекрашивают снаружи в желтый цвет, да еще масляной краской. Причем совершенно пропадает смысл желтоватых фресок и желтовато-зеленых изразцов, которыми храм справедливо славится.
Пробуешь неудачно “благодушничать”, – так больше похоже на “малодушничать”.
– “Таков обычай страны”...
При этом упорно твердят, что новое варварство в Ярославле делается с ведома Археологической комиссии. Будто бы комиссия разрешила и масляную краску.
Опять плохо благодушествуешь:
– Если комиссия избрала холерный цвет, пусть так и будет, теперь в Петербурге холера. И, вообще, не обижайте комиссию. Так и говорю! Слышите! Но здесь благодушничанье окончательно покидает. Становится ясно, что никакая комиссия не может разрешить и знать то, что делается сейчас в Ярославле.
Никто, сколько-нибудь имеющий вкус, не может вынести, чтобы белого Николу с его чудными зеленоватыми изразцами обмарали последствиями холеры.

Это уже невыносимо.
Или тут жестокий поклеп на Археологическую комиссию, или не завелась ли у нас подложная комиссия.
Пусть настоящая комиссия разъяснит, в чем дело. Пусть комиссия печатно объявит, что все, что делается с Николою Мокрым, сделано без всякого ее ведома и должно быть строго наказано.
При этом пусть комиссия все-таки пояснит, кто из художников решает в ней живописные вопросы.
По всей России идет тихий, мучительный погром всего, что было красиво, благородно, культурно. Ползет бескровный, мертвящий погром, сметающий все, что было священного, подлинного.
Когда виновниками таких погромов являются невежественные городские управления; когда в погромах действуют торгаши-иконописцы, потерявшие представление о “честном живописном рукоделии”, когда презирает святыни спесивая администрация, – тогда все ясно, тогда остается горевать. Остается утешаться примерами дикости из прежних веков.
Но когда среди имен вандалов клевещут на Императорскую Археологическую Комиссию, тогда в смятении умолкаешь.
Куда же идти?
Кто же защитит прекрасную древность от безумных погромов?
Печально, когда умирает старина. Но еще страшее, когда старина остается обезображенной, фальшивой, поддельной. Это страшнее всего и больше всего подлежит наказанию.
Кто бывал в Ярославле и видал храм Иоанна Предтечи в Толчковской слободе, тот теперь не узнает его.
Храм “промыт”.
Это тот самый храм, про который я уже писал: “Осмотритесь в храме Иоанна Предтечи в Ярославле. Какие чудеснейшие краски вас окружают! Как смело сочетались лазоревые воздушнейшие тона с красивою охрою! Как легка изумрудно-серая зелень и как у места на ней красноватые и коричневатые одежды! По тепловатому светлому фону летят грозные архангелы с густыми желтыми сияниями, и белые их хитоны чуть холоднее фона. Нигде не беспокоит глаз золото, венчики светятся одною охрою. Стены эти — тончайшая шелковистая ткань, достойная одевать великий дом Предтечи!”
Так искренно пелось об этом замечательном храме. Теперь дом Предтечи “археологически” промыт. Промыт будто бы под призором Археологической комиссии.
На “промывку” и восстановление потрачено, как говорят, около шестидесяти тысяч рублей.
Вся поэзия старины, вся эпидерма живописи смыта богомазами.
Достоинство храма до “исправления” было безмерно высоко. Говорим так небездоказательно.
Каждый из художников, бывших прежде у Иоанна Предтечи, конечно, вспомнит, насколько было лучше.
Было художественнее, было тоньше, было благороднее, было несравненно ближе к великолепным стенописям Италии.
Пропал теперь тонкий серо-изумрудный налет травы; пропали серые полутона всех белых частей стенописи; исчезла синева – выскочила синька.
Словом, все то глубоко художественное и религиозное, что струилось и горело в живописном богатстве, – все это небесное стало земным, грубым, грешным.
Искусство, одухотворенное священной кистью времени, “поправили!”
Самомнительно и святотатственно разрешили великую задачу, связующую мудрость природы, работу времени и труды человека.
Пришел некто “серый” и решил, что все завершенное временем не нужно, что он – “малый” – знает лучше всех, как следует снять будто бы лишние покровы.
Не кто иной, как он – “маленький” – знает, какие именно были люди, отделенные от нас резкими гранями культуры.
Как далеко такое самомнение от проникновенного стремления сохранить, от желания уважать, любить любовью великою.
Даже храм, прекраснейший своими чертами и красками, не способен был вызвать заботливую, ревнивую любовь.
Да существует ли она на самом деле?
И так, понемногу, в тишине, громится духовное богатство Руси.
Незаметно погромляется все то, что было когда-то нужно, все то, что составляло действительное богатство и устои народа.
Погром страшен не только в шуме и свисте резни и пожаров, но еще хуже погром тихий, проходящий незаметно, уносящий за собою все то, чем люди жили.
Позади остаются мертвые скелеты. Даже фантастический “танец смерти” не свойственен неподвижным “промытым” остовам.
И вводится в заблуждение народ, и не может отличить он, где источники живые и где мертвящие.
Толкуя о высоких материях, мы учим молодежь по мертвым буквам. Учим на том, что “промыто” невежественною рукою. Будем учить по подложному!
Те, кто решается сказать, что сейчас храм Иоанна Предтечи выглядит лучше, нежели был семь лет тому назад, — могут ли они утверждать, что видели его теперь и тогда.
Если не видели, то не должны и говорить.
Если видели и все-таки скажут, что храм теперь лучше, – тогда пусть наймутся сапожным ремеслом.
Стенопись храма Иоанна Предтечи в Толчкове испорчена.
Кто же это сделал? Кто наблюдал?
Защищайтесь!
Не думайте отмолчаться. Не думайте представиться, что вопрос ниже вашего достоинства.
Спрашиваю не я один, беспокойный.
Ждут ответа тысячи людей, которым искусство и красота старины близки.
Даже скромный ярославский обыватель шепчет:
– “...Ведь не мягкой щеточкой, не ситным, а водою, да зеленым мылом стены-то мыли. Да и заправляли тоже! А разве новое-то под старину подойдет?”...
Почти неграмотный человек почувствовал возмущение и шепчет его робкими словами.
Дом Предтечи стал просто церковью, где продаются свечи, требы, молитвы.
Кто же следил за этим “делом”?
На какого художника возложила Археологическая комиссия такое ответственное, творческое обновление работы времени и многих неведомых людей?
В комиссии бывают архитекторы, но пусть скажут, кто из художников взялся так нелепо, по-варварски обойтись с прекрасным стенным покрытием?
Пусть непременно скажут.
Такое имячко надо записать “погромче”.
Ведь не могли же трогать живопись без живописца.
Это ясно.
Вообще, положение охранения памятников осложнилось еще тем, что чем бы ни ужаснулся зритель, ему слишком часто отвечают:
“Сделано с ведома Археологической комиссии”.
Неуместный проблеск благодушия.
Не злоупотребляют ли именем Археологической комиссии?
Не завелась ли где-нибудь подложная комиссия?
Теперь так много подлогов.
О надзоре за “промытием” храма Иоанна Предтечи в Толчкове пусть археологическая комиссия непременно все разъяснит.
На нее в народе растет слишком неприятное и очевидное обвинение.

1911